Замещающий фактор: рэкеты и истинные чувства. Часть I

Не сложно догадаться, что подразумевают под «рэкетом» Т.А. специалисты, когда он проявляется, скажем, у пациента, студента или друга. Выражение чувств, которые кажутся напускными, повторяющимися и стереотипными. Бывает, что кто-то задаётся вопросом: «Это искреннее раскаяние или „рэкетное чувство вины“? Искренняя печаль или „рэкетная депрессия“? Искренняя дружелюбность или „рэкетное добродушие“?» Несомненно, этот человек мог бы стать более аутентичным.

Однако совершать успешные интервенции относительно чьего-то рэкета, даже при наличии контракта, не так просто. Одно обращение внимания на рэкет не приводит к изменению, а иногда даже укрепляет его. Какими бы искусственными ни казались со стороны чувства пациента, он может, крепко придерживаясь своего рэкета, спросить: «Разве вы не хотите, чтобы я выразил то, что я чувствую?»

Ключ к исцелению заключается в принятии этого вызова.

За каждым рэкетом, каким бы фальшивым он ни казался, скрываются подлинные чувства или иного рода ощущения, которые человек не может позволить себе осознать в настоящем, поскольку ему это было запрещено в прошлом.

Рэкет, в пределах тех чувств, которые были разрешены в прошлом, заменяет другие чувства, которые могли бы проявиться в данный момент, но не относились к категории допустимых подлинных чувств или ощущений и были подавлены в процессе развития.

Как же это происходит?

Прежде чем приступить к объяснению, позвольте нам описать три различных аспекта ощущений и чувств взрослого человека.

1. Внутреннее осознание, происходящее в настоящем — то есть прямо сейчас я вижу или слышу что-то странное или чувствую страх, гнев, радость, голод, боль и т. д.
2. Демонстрация или выражение чувств с помощью мимики, поведения или слов — например, я напрягаюсь, чтобы что-то увидеть, услышать, или я съёживаюсь, хмурюсь или говорю: «Я... схожу с ума, радуюсь, голодна, напугана, счастлива...» или «Я вижу, слышу, прикасаюсь, нюхаю» и пр.
3. Действия по отношению к кому-то или чему-то — например, я целую тебя, бью, хватаю банан, пистолет и т. д.

Ты и я знаем, что даже когда я осознаю, скажем, что я сержусь (аспект 1), у меня есть выбор относительно своих действий (аспект 3), и мне не обязательно бить тебя.

Если я опытна, у меня есть выбор относительно того, как показать или сказать тебе, что я чувствую (аспект 2). По сути, чем более я искушена в первом аспекте (осознание чувств), тем шире у меня возможности относительно второго и третьего аспектов.

Ребёнок же не имеет такого количества выборов.

Изначально у младенца все три аспекта существуют неразрывно друг от друга и, по сути, способность к 1) осознанию, 2) выражению и 3) действию не развивается в данной последовательности. У совсем маленького ребёнка действие (3), такое как хватание или толчок и т. д., происходит почти одновременно с экспрессией (2) — криком, двигательной активностью и т. д., и постепенно, с развитием ребёнка, этим двум аспектам начинает предшествовать самоосознание (1), то есть способность понимать свои ощущения или чувства.

Идентификация восприятий и чувств начинается с родителей. Они говорят: «Смотри, это кот... слышишь этот грохот...» — и таким образом ребёнок определяется с тем, что ему воспринимать и чувствовать. Часто дети демонстрируют определённые реакции, и родители называют чувства даже до того, как ребёнок их осознает. («О, ты так отскочил, когда хлопнуло, ты испугался?»)

Также родители обучают ребёнка различать (1) осознание и (3) действие, так что позже ребёнок использует своего Взрослого для того, чтобы определить, как показать или сказать о своих чувствах. Например, мама говорит дочке: «Да, я вижу, что ты раздражаешься, когда твой братик пинает твои кубики, но ты можешь не бить его ими». В данном случае мама учит проводить разницу между чувствами и действиями, разрешая одно и запрещая другое. Также со временем дочка решит, как, когда и перед кем она будет открывать свои чувства.

Некоторые родители, распознав в своём ребёнке определённые чувства, обучают его не переживать их или вынуждают не осознавать определённые ощущения. Они не проводят границу между чувствами и поведением и таким образом передают ребёнку, что в самом чувстве заключается опасность. Так подавляется эмоциональная осознанность!

Это подавление происходит за счёт таких методов: а) либо называние чувства и строгое «табу» (например: «Ты с ума сошла! Как ты смеешь... ревновать, совать нос не в свои дела, падать духом, радоваться и пр.»). Вывод ребёнка: очень рискованно осознавать эти чувства, потому что, если вдруг обнаружится, что у меня они есть, то это может в конце концов привести к смерти; или б), что ещё хуже, чувства или ощущения даже не называются, то есть обесцениваются всякие признаки чувств, относящихся к категории «опасных», такие как сексуальные чувства, гнев, горе и тому подобное. Вывод ребёнка: эти странные неприятные телесные ощущения, которые я время от времени чувствую, — не существуют; на самом деле я не чувствую их, так как я не знаю, что это такое.

Однако каждая семья разрешает и даже поощряет другие категории чувств, несмотря на то, что они, по сути, могут быть фальшивыми. «Будь добрым», «Давай, давай, отпугни их!», «Ты неисправимый и беспомощный», «Джонни так дьявольски сексуален; проныра!», «Люби соседей...», «Будь начеку, не доверяй...», «Как тебе не стыдно!», «Он такой... нервный, болезненный, тревожный, чувствительный, агрессивный, скромный, застенчивый, боязливый и пр.»

Ребёнок, который был вынужден подавить осознание определённых «запрещённых» чувств, компенсирует это тем, что с особым усилием выражает те чувства, которые ему позволены. Таким образом, он, по крайней мере, даёт выход своим эмоциям; конечно, не истинным, но всё же каким-то эмоциям. Однако, поскольку эти чувства не искренни, он не получает удовлетворения и продолжает оставаться с необходимостью разыгрывать фальшивые чувства.
Как если бы повторение могло прояснить невыраженные чувства. Следовательно, рэкет чем-то напоминает «испорченный телефон».

В семье рэкет ребёнка может приносить ему некоторые поглаживания, однако вне её поглаживания уменьшаются или становятся ритуализированными, поскольку знакомые начинают раздражаться от его стереотипного поведения.

Для того чтобы ослабить возросшее чувство неудовлетворённости и, испытывая безумное желание получать больше поглаживаний, он усиливает свой рэкет. Таким образом, индивид погружается в обречённый на неудачу цикл: ищет купоны, чтобы оправдать усиление своего рэкета, а затем, в свою очередь, расширяет рэкет, поскольку находит больше поглаживаний.
Если он находчив, то он «ловит на крючок» партнёров, которые дают ему поглаживания или марки. Таким образом, рэкет превращается в игру. Структурно рэкеты предшествуют играм; они более примитивны и изначально не требуют партнёров. Они могут переходить в игры, когда человек взаимодействует с людьми вне домашнего круга.

Во время терапии рэкета пациента главная задача терапевта состоит в том, чтобы установить, какие чувства и/или ощущения были подавлены пациентом, которые отличаются от тех, что он демонстрирует как рэкет. В качестве примеров приведём следующие: рэкетная депрессия не покрывает грусть, рэкетная враждебность не покрывает гнев и т. д. Они скрывают другие чувства.

Иногда лежащее в основе чувство больше, чем просто подавлено. Пациент никогда вообще его не «переживал» и практически нуждается в том, чтобы его «обучили» ему!
Например, Люси всякий раз, когда кто-то из её терапевтической группы говорил нечто такое, что могло бы вызвать у неё зависть, демонстрировала очаровательную рэкетную сверхвежливость, однако она не осознавала свою зависть или ревность и утверждала, что её «участливое отношение» искренне.

Когда Сьюзи выразила своё чувство ревности по отношению к двоюродной сестре, Люси заинтересовалась этим чувством. Когда родился её младший брат, она «никогда» не чувствовала ревности; взамен она получала поглаживания за «очаровательную вежливость», и сейчас она, прежде чем отказаться от слащавых реакций, нуждается в том, чтобы «открыть» зависть.

Кроме разрешения переживать зависть, Люси также необходима помощь в проведении границ между осознанием чувства, его идентификацией или названием, его проявлением и действиями. Как и в большинстве случаев, связанных с рэкетом, Родитель Люси продолжал утверждать, что её новое осознание опасно и «автоматически» приведёт к рискованным поступкам. В свою очередь Ребёнок Люси боялся, что он станет нелюбимым и неспособным к искренней нежности.

Для того чтобы распознать скрытые, лежащие в основе чувства, терапевту необходимо быть внимательным к ходу мыслей клиента «здесь и сейчас» и представлять, как мог бы чувствовать себя Сейчас Свободный Ребёнок, если бы ему было разрешено осознание.

Помните также, что чувство, которое могло сильно осуждаться в одной семье, в другой могло относиться к «разрешённому» типу чувств, из которого и развивался рэкет. В одной семье мог быть запрещён гнев, и ребёнок заменял его рэкетом в виде «вины» или «страдания». В другой семье поощрялась «рэкетная агрессивность» для выключения, возможно, сексуальных чувств или радости.

Также в одной и той же семье у девочки могла подкрепляться рэкетная тревожность (в данном случае страх разрешён девочкам, а сексуальные чувства — нет); мальчикам же страх мог быть запрещён, и у них поощрялась рэкетная агрессивность.

Запрещённые чувства не всегда связаны с гневом или сексом, хотя эти категории чувств более осуждаемы в нашей культуре. Иногда запрещённые чувства могут быть столь безобидными, что трудно поверить, что кому-то они могли казаться опасными.

Рассмотрим случай с Тиа.

Ей шестьдесят пять лет, и всю жизнь у неё была рекуррентная депрессия.

Однажды, после продолжительного периода лечения без каких-либо ощутимых изменений у Тиа, мой сердитый Ребёнок не выдержал: «Хорошо, Тиа, ты хочешь оставаться со своей депрессией. Возможно, это тебе подходит больше всего! Во всяком случае, взгляни на свои преимущества: твой муж приносит тебе завтрак в постель, ты не выполняешь никакой домашней работы, не готовишь для гостей; лежишь в постели и вдоволь читаешь и смотришь телевизор. Наслаждайся своей депрессией!»

Вместо того чтобы взять коричневые купоны, Тиа на удивление звонко захихикала из своего неподдельно радостного Детского эго-состояния. Я присоединилась к этому хихиканью, затем мы заговорщицки составили список всех удовольствий, которые можно извлечь из депрессии.
Неожиданно Тиа остановилась: «Но моя депрессия неподдельна; я страдаю и не испытываю удовольствия!»

Получив эмоциональный заряд за последние несколько минут, я поспешно перешла в Родительскую позицию и сказала: «Хорошо, тогда вот тебе Разрешение: не страдай и получай удовольствие».

Снова смех и веселье.

«Я не смеялась так уже несколько лет. Наверное, у меня наступила маниакальная фаза, да? Так бы сказал мой муж. Он врач. Когда я была ребёнком, мне всегда говорили, что я слишком возбуждаюсь и шумлю и что это может быть пагубно».

Вот оно что. Веселье, радость и смех были запрещены в её детстве, а муж неосознанно усиливал этот запрет.

Мать Тиа страдала от продолжительной болезни и нуждалась в полном покое. Если Тиа, придя со школы со своими друзьями, начинала шалить и веселиться, то мама долго её отчитывала за это. Когда же возвращался с работы отец и находил Тиа в унынии, то он давал поглаживания своей очаровательной, печальной девочке, которая «грустила из-за того, что её мама больна».

Таким образом, Тиа научилась заменять радость на депрессию.

К счастью, даже в шестидесятипятилетнем возрасте осталось возможным восстановить её способность веселиться и извлекать из этого выгоду. Рэкет Тиа не превратился в игру, частично потому, что некоторое время её радость имела место быть в раннем детстве, частично потому, что её муж не полностью отдавался игре.

Однако большинство рэкетов действительно становятся Играми, рассчитанными на двух или больше участников, и таким образом их исцеление усложняется.

После того как Тиа обнаружила целый ряд «новых», истинных чувств, она перестала использовать рэкетную депрессию. По прошествии двух лет с момента окончания лечения Тиа сообщила мне, что у неё не было ни одной депрессии, хотя ранее подобные периоды не затягивались дольше трёх месяцев.

Также, безусловно, она не стала маниакальной. Это важный момент, поскольку в случаях депрессии взрыв эмоций, подавленных в течение долгих лет, возможно, слишком поспешно диагностируют как «маниакальную фазу» для того, чтобы подогнать пациента под «маниакально-депрессивный» диагноз (на данный момент «биполярное аффективное расстройство» — прим. пер.).

Пациенту необходима некоторая практика для того, чтобы научиться обращаться с новым осознанием, которое в начале может проявляться в виде своеобразного, недифференцированного Ребёнка, то есть смешанного с тягой к действиям. Это не должно беспокоить терапевта, который может содействовать контролю Взрослого над небезопасным поведением.

Марджи использует достаточно «неадекватный» рэкет. «Ты меня критикуешь, хнык-хнык, когда мне нужно всего лишь немножко уверенности».

Марджи никогда не разрешалось гневаться на свою мать, которая была сверхзащищающей по отношению к своей «бедненькой полуслепой доченьке». Однако сама мать часто была раздражительной и нетерпеливой.

Однажды постоянное хныканье Марджи просто вывело терапевта из себя, однако Марджи не «была способна» рассердиться в ответ, даже когда участники группы отметили, что они бы чувствовали на её месте. Она просто продолжала всхлипывать, поскольку в прошлом за это она получала искусственные поглаживания от «виноватой» матери.

С помощью терапии Марджи научилась идентифицировать чувство гнева, когда она его переживала; в её случае сигналом ему служило ускоренное моргание. Таким образом, её хныканье стало ненужным.

Стэнли, наоборот, практиковал «враждебный» рэкет, на который, по его ощущениям, он имел право, поскольку имел кошмарную историю своего детства. Его мать умерла, когда он был совсем маленьким.

Стэнли были запрещены всякие проявления ностальгии и любви по отношению к умершей матери или даже к своему отцу, поскольку они были слишком опасными для отца и мачехи; вместо этого они давали ему поглаживания за «крутое» поведение.

В группе враждебный рэкет Стэнли вместе с его фальшивой норовистостью и псевдосадистской многословностью особенно нарастал во время поощрения тёплых чувств. Стэнли необходимо было разрешение быть нежным и любящим!

Сюзанна использовала полудепрессивный рэкет в виде «страданий», который несколько схож с тем, что был у Марджи. Однако запрещённые, лежащие под ним чувства у них различны.

В детстве Сюзанна была очень умна, и отец всячески поощрял её любопытство и желание щегольнуть знаниями, чтобы таким образом она могла уязвить свою мать. После того как её родители развелись и отец покинул её, маленькая Сюзанна решила, что быть умной и бойкой опасно, однако, выглядя замкнутой, она стала получать поглаживания от своей матери, которая стремилась быть нужной.

Сюзанна развила «шизофреноподобный рэкет, связанный с реакцией ухода» (“schizophrenic-appearing withdrawal racket”) для того, чтобы защитить себя от искушения проявлять любопытство и соперничать с матерью. Терапия была направлена на поощрение у Сюзанны любопытства и сексуальности, которые она после ухода отца научилась скрывать даже от себя самой.

Случай Тиа демонстрирует то, как рэкет, структурно развившись внутри неё, может превратиться в игру и разыгрываться с её мужем. В случае Сюзанны мы могли увидеть то, как рэкет заменяет как реальные потребности (quest) — любопытство, так и то, что могло быть сценарным предписанием, полученным от отца («соперничай с матерью»).

Рэкет также имеет отношение и к эпискрипту; Стэнли продолжал пытаться привлекать людей, с помощью которых он, испытывая «враждебный рэкет», тщетно пытался «передать» «горячую картошку» его самой что ни на есть поддельной ярости.

Таким образом, понимание принципа «замещающего фактора» рэкета является краеугольным камнем при анализе игр и сценариев.

К счастью, существует множество случаев, когда даже нет необходимости прибегать к анализу игр и сценариев, поскольку работа с рэкетом, как это было описано выше, может помочь избежать и того и другого, и пациент, став обладателем аутентичных чувств, может добиться успеха.

Этот аспект имеет практическое значение для учителей, которые сталкиваются с детскими рэкетами, что ещё не зафиксировались в виде игр, и в тех ситуациях, где нет возможности проводить тщательную терапию.

Учителям я хочу сказать

1. Будьте внимательны к своему раздражению. Если выражаемые ребёнком чувства вас неоднократно раздражают в случаях, когда вам «следовало бы» им сочувствовать, то, скорее всего, вы имеете дело с рэкетом.
2. Не осуждайте рэкет, наблюдайте за ситуацией. Если происходит нечто такое, что могло бы вызвать естественный детский гнев, а ребёнок при этом грустит, используйте эту возможность для того, чтобы поддержать настоящее чувство. («Мне кажется, ты сейчас выглядишь рассерженным» и «если бы кто-то порвал мои бумаги, я бы почувствовал возмущение».) Ребёнок может не признавать чувства, однако учитель может продолжать настаивать на обращении внимания и сопоставлении («Это произошло снова, и ты всё ещё не злишься!»).
3. Если ребёнок выражает настоящие чувства, не скупитесь на поглаживания, даже если эти чувства «неприемлемы». («Я рад, что ты сообщил мне о своём гневе. Это абсолютно естественное чувство в данный момент».)
4. Может оказаться полезным сообщить ребёнку, что выражение чувств не обязательно должно сопровождаться поведением, если Взрослый не находит это приемлемым.

Некоторые учителя могут придерживаться такого мнения, что независимо от того, что происходит в школе, ребёнок всегда будет сохранять определённые эмоциональные домашние паттерны.

Тем не менее учителю имеет смысл помочь Взрослому ребёнка понять, что, несмотря на то что определённое выражение чувств подвергает его опасности дома, в других ситуациях оно может быть безопасным.

Ребёнок может иметь необходимость продолжать скрывать, например, свой гнев дома, однако теперь он знает, как идентифицировать его. Это, скорее всего, станет основой для контроля Взрослого над своим поведением, чем для панического подавления Ребёнком своего осознания.

Меньше всего ученик нуждается в поддельных «поощряемых» чувствах, которые заменяют реальные.

Рэкет лишается своих корней, когда ребёнок может без всякого страха сказать себе:

«Я могу чувствовать всё что угодно и могу решить, что мне проявить наружу, а что сделать с этим».